– Я умею чертить руну Исс – хорошее отрезвляющее средство! – пригрозила Ингитора, вспомнив, какое дважды спасительное действие оказала эта руна в свое время наБергвида. – Но не хочу ее будить: тебе завтра понадобятся силы, и тебе не надо быть замороженным.

– Какое замороженным, я сейчас сгорю! Что ты со мной сделала, я себя не помню!

От него исходил такой мощный поток поглощающего, повелительного влечения, что попытка противиться ему выглядела как противоречие самим животворящим божествам, чьи фигуры обнимают друг друга на серебряной бляшке его пояса. Она пыталась оттолкнуть его, но убеждалась, что оттолкнуть его можно, только если сам он на это согласен. Она отворачивалась, а он обнимал ее сзади и прижимался горячими губами то к виску, то к шее.

– Представляешь, я стих сочинил! – с лихорадочным томлением шептал он, (жаль, что Ингитора не могла в полной мере оценить исключительность этого события). – Самому смешно, никогда в жизни со мной такого не было, я стихов и слушать-то никогда не любил, а тут – помнишь, я тебе обещал по золотому кольцу на каждый палец? – прямо вдруг накатило, само сочинилось! Слушай:Света вод хотел быВидеть я на деве,Руки белой ХлинныЛьна унизать златом.Ласки многих знал я,Но ослеп от блескаГуб девицы дивной —В их изгибах гибну! 

– Ну, что, ничего? Как по-твоему? – допрашивал он и целовал ее полуотвернутое лицо, настойчиво пытаясь дотянуться до губ.

В четных строках не хватало хендингов, но каждое слово этой полустрофы само казалось Ингиторе сверкающим кольцом из красного золота. Из последних сил она вывернулась из его рук, вскочила, протянула руку ладонью вперед, точно хотела заградить дорогу этим стихам.

– Не смей! – в отчаянии воскликнула она. – Нельзя! Не хочу слушать!

Каждый стих мужчины о женщине – любовное заклинание, о чем бы в нем ни говорилось, а эта виса, где не все созвучия